К. Баранцевич «Бродяга»

Вечерело, когда усталый, изнуренный мальчик вышел на берег Малой Невы. Как только он повернул с угла узкого и темного переулка, перед ним открылась картина замерзшей, буграми занесенной снегом реки. По Тучкову мосту шли пешеходы, ехали извозчики, тащились ломовики, и на крутом подъеме мчались вагоны конки. Теперь Степе как будто даже не хотелось и есть. Утром он сгрыз припрятанную за пазуху краюху черного хлеба, и желудок его как-то сжался и похолодел. На лбу мальчик почувствовал словно железный обруч, сжимавший голову до боли; в затылке также ощущалась тупая боль. Он зевал часто и продолжительно, и временами по всему его телу пробегала судорога.

Обойдя мост, Степа свернул на Неву, незаметно прошмыгнул мимо каких-то людей в чуйках, стоявших около двух барок с дровами, и, выйдя на середину замерзшей реки, по глубокому снегу начал тихонько приближаться к черневшему издалека мосту.

Если бы кто-нибудь в эту минуту остановил его и спросил: куда он идет? зачем? — он не сумел бы ответить.

Он просто уходил как можно дальше от людей, от движений толпы и уличного шума. Он так страшно устал! С утра ему еще нигде не удавалось отдохнуть. Стоило ему прикорнуть у колонн на ступеньках церковной паперти, на лавочке у ворот какого-нибудь дома или прильнуть к окну магазина — являлись церковный сторож или дворник и прогоняли его.

А вот тут, на Неве, нет никого. Только ветер свищет на просторе, несет на-встречу мелкий сухой снег и сугробами наметает его вокруг ставших на зимовку опустелых, обледенелых барок.

На одну из таких барок и набрел Степа. Должно быть, она уже отслужила свой срок и предназначалась к сломке: борта были наполовину без обшивки, нос ушел в воду, торчала одна корма с маленьким окошком без стекол.

Мальчик сел под кормой на кучу обледенелых стружек. Он трясся от холода, потирал застывшие руки, дул на них, разминал ноги. От мороза слезы выступа¬ли у него на глазах.

С голубого неба кротко-задумчиво смотрели на него звезды... Вот одна ото-рвалась и стремительно покатилась вниз на темную землю. «Это души умерших! — мелькнуло в голове мальчика, — тут и мамкина душа... Кабы знать, я бы на нее все смотрел да смотрел. А она видит меня. Ее в землю зарыли, а душа видит... Мамка, мамка! Холодно мне, до смертушки холодно!»

... Степа один. Он сидит, забившись в угол подвала. Ему так тяжело, так скучно! Мамку вчера увезли в больницу. Какие-то господа ходят, осматривают квартиру и велят всем жильцам выехать. И Степа стал собираться — мамку искать. А люди ему и говорят: «Мамка твоя вчера еще умерла, тебя к ней не пустят». Степа и ушел. Надел кацавейку, которая от матери осталась, шапку платком повязал, чтобы уши не мерзли, краюху хлеба за пазуху положил и ушел. Чего ждать-то? Мамку чужие люди забрали, его в полицию заберут... Вот он те¬перь от людей ушел, спрятался за барку.

Мороз крепчает. Звезды ярче. Тихо кругом. Даже мост перестал скрипеть. Степа чувствует, что его начинает клонить ко сну. Ветер на корме все поет свою тоскливую песню: «Холодно, холодно, ах, как холодно!» Сами собой закрываются веки, инеем покрылись ресницы. Все тело свело в один холодный комок. Ни встать, ни идти никуда не хочется...

И вдруг на голубом небе появился ангел. Он стоит высоко-высоко, опустив широкие крылья, и держит крест, который светится при луне.

Что это? Степа делает неимоверные усилия, открывает глаза. Точно, ангел! Только он стоит теперь спиною к мальчику на куполе церкви Екатерины Вели-комученицы, и лица его не видно...

«Там мамка! — думает Степа, — ей теперь хорошо. И всем будет хорошо, когда умрут... И мне хорошо...»

Он уже не чувствует мороза. Приятная теплота разливается по телу; сердце бьется в груди, как в пустом ящике; в закрытых глазах мелькают красивые разноцветные шарики...

В один миг солнце озарило все небо. Ангел поднялся с купола, расправил широкие крылья и полетел высоко-высоко — туда, где тысячи красивых разноцветных птиц поют чудную песню, совсем не ту, которую ветер сейчас пел на барке...

Кто-то тронул его за плечо. Степа медленно, нехотя открыл глаза, увидел над собой чье-то лицо с густой, заиндевевшей бородой и, улыбнувшись, снова закрыл их.

Человек в треухе нагнулся над мальчиком. На его суровом лице мелькнуло выражение участия.

—Эй ты, приятель! — грубо окликнул он. — Слышь ты, мальчуган!

Человек в треухе нагнулся еще ниже, причем за пазухой у него что-то булькнуло.

— Эге! — пробормотал он, пристально вглядевшись в спокойное, спящее ли¬цо Степы. — Дело неладно...

Человек оглянулся. Вдали у моста чуть обозначалась неподвижная фигура городового. Но не в расчетах бродяги было поднимать тревогу и звать на по-мощь.

Он подсел к мальчику, отцепил от колен его закоченевшие руки и, набрав в горсть снега, принялся быстро и сильно растирать их.

— Мама! — прошептал во сне мальчик.

Бродяга все набирал снег и растирал им лицо, руки, ноги мальчика; он работал с такой быстротой и силой, что сам согрелся, и из его полуоткрытого рта шел пар.

— Ой, больно! — вскрикнул Степа, широко открывая глаза и пытаясь вы-рваться из рук бродяги.

— Молчи, чертенок, — грозно прошептал тот, — созови народ, так я тебя! Оттирать нужно...

— Дяденька, пусти! Дяденька, голубчик, пусти, — взмолился Степа, тщетно вырываясь, — дяденька, миленький, дорогой!

— Молчи, постреленок...

И широкой горячей ладонью бродяга зажал ему рот, потом снял с себя пальто, накрыл с головой мальчика, поднял его, как узел, и понес.

Темно, хоть глаз выколи. В ногах, над головой, с боков торчит и колется сено.

— Где я? Дяденька, голубчик, куда я попал? — шепчет Степа.

— В сеннухе! Молчи! Караульные бы не услыхали, — отвечал совсем близко грубый голос.

— Дяденька, а ты мне худого не сделаешь? В полицию не отдашь?

— У, дурак! В полицию! Я сам от нее бегаю.

— А зачем мы тут, дяденька?

— Молчи! Спать будем. Согрелся ли?

— Теперь как будто лучше, дяденька.

— А есть хочешь? На!

В руку Степы попали кусок рыбы и краюха хлеба. Степа начал жевать.

— Подвинься ко мне, вот так, — тихо велел бродяга, налегая широкой спиной на мальчика. — Ешь, ешь, не бойся. А как же ты это, птичка, на Неву попал, да еще чуть было не замерз?

— Мамка умерла, а я убег! — отвечал Степа.

— Вот оно что! Умерла, говоришь? Ишь, какое дело... Ты ешь, ешь.

И он шершавой рукой провел по волосам Степы.

— А ты, дяденька?

— И я стану. Хватит обоим.

Он громко зажевал, разнообразя эти звуки довольно частым бульканьем бу¬тылки.

— Ты вот что, — немного погодя заговорил бродяга, — ты... того... со мною тебе водиться не рука... День мы с тобою тут поживем, а стемнеет — гайда в разные стороны! Добрых людей попроси, чтобы, значит, тебя как ни на есть поберегли, а со мною тебе не рука. Я, брат, от людей подальше, вот оно что! Не найдешь пристанища — сюда приходи, как-нибудь еще ночку промаячим.

Наступило молчание. Но Степа не спал. Он лежал с открытыми глазами, бо¬язливо прислушиваясь к малейшему звуку и стараясь понять, кто бы мог быть этот странный по виду, но добрый человек, спасший и приютивший его.

И вдруг в ночной тишине раздался протяжный удар колокола.

— Слышь? — прошептал бродяга. — К утрене звонят. Вот оно что! А знаешь ли, какой это день?

— Нет, дяденька, не знаю, — тихо отвечал Степа.

— Рождество! Христос родился! Вот оно что! Упомнишь?

— Упомню, дяденька.

— Помни, помни, смотри! Христос, Спаситель наш родился! Люди в церковь пошли. Утро. А у нас тут ночь... О, Господи, спаси и помилуй!

Бродяга зашептал что-то. Была ли то молитва или он разговаривал сам с собой — мальчик не мог разобрать. Дрема одолевала Степу, и скоро он крепко заснул.

А благовест гудел все громче и громче и разливался широкой волной, огла-шая пустынную поверхность замерзшей реки спокойными, величавыми звуками.

Гонимый бродяга и беззащитный слабый ребенок спали, плотно прижавшись друг к другу...

«Рождественские истории», Мн.: 1991. под ред. Н.Поликсеновой

Последнее обновление: 03.01.2011
Издание прихода

«Вербочка» №1(98)/2014 Январь

Материалы номера

Церковный календарь

 



Система Orphus
аборт, мини аборт, контрацепция,
События
Смотреть на Твиттере