Кл. Лукашевич «В тесноте, да не в обиде»

Кл. Лукашевич «В тесноте, да не в обиде». Художница Валентина Сидорова

Они переехали ко мне незадолго до Рождества и наняли самую маленькую комнатку. Подивилась я, как они поместятся в такой клетушке вдвоем. Однако ничего: устроились хорошо и зажили тихо, согласно, весело.

Сначала я думала, что они — брат и сестра; оказалось, муж и жена. Совсем молоденькие, веселые, ласковые; сама — такая большеглазая, красивенькая, точно картинка. Мы их прозвали голубками. И все жильцы их полюбили.

Приехали они из провинции; барину надо было учиться, сдавать экзамены; куда уж — право, не припомню. Как это родители отпустили таких детей — не понимаю. Верно, бедность принудила.

Бедность да нужда, видно, молодых не. пугают. Мои голубки целые дни вор-куют, смеются, шутят. Им и горя мало, что по одному платьишку на плечах, что башмаки в дырках, что иной раз и едят не досыта.

Рано утром Николай Николаевич, так звали моего нового жильца, уходил учиться в библиотеку — сказывала его барыня. А она то книжки читает, то лепечет, поет, как пташка, около меня увивается... Иной раз надоест, а то опять пожалеешь: молода, глупа, как тут не помочь.

— Хозяюшка, голубушка, — она меня всегда так звала, — позвольте мне по-стряпать, когда плиту разведете, — просит моя молодуха. — Мой Николаша придет голодный, как волк.

— Господь с вами, Любовь Ивановна, стряпайте. Разве мне плиты жаль...

— А вы меня поучите!

— Поучу. Не то вы, как намедни, всю провизию перепортите.

— Я хочу для мужа малороссийский борщ сварить. Он у меня хохол: любит борщ ужасно...

— Делай, моя красавица, что хочешь...

Не успеешь обернуться, а ее и след простыл. Вернется через четверть часа, покатывается, хохочет и меня насмешит до слез. Искала малороссийского сала да каких-то баклажанов, а зашла в сливочную и в булочную... Ну, конечно, ее приказчики насмех подняли. И вернулась ни с чем.

Иной раз такое кушанье состряпает, что, кажется, ни за что и в рот не взять. То пересолит, то переварит, то пережарит... А муженек придет: ест да похваливает.

— У меня Любаша — золото, — говорит.— Отличная хозяйка! Ишь, как вкусно стряпает...

«Как не вкусно?!! Молоды, здоровы, счастливы — тут, конечно, все хорошо», — подумаю я про себя.

Перед праздником мои молодые получили деньжонок, должно быть, из дома, с родины. Притихли что-то, шепчутся, считают.

В самый сочельник Любовь Ивановна и говорит мне:

— Хозяюшка, голубушка, я хочу елочку сделать.

Я удивилась.

— Елку? Для кого же? Для муженька, что ли?

— Да, для мужа... И у них в семье, и у нас всегда бывали елки. Так скучно вдали от своих и от родины! Хоть потешить себя...

Мне стало смешно.

— Вот дитятко малое! Делайте, родная, коли охота... Мне не помешаете.

Принесла она такое огромное дерево, что и в комнату не лезет. Стала его подрезать да подпиливать, внесли в их клетушку, и пошевельнуться негде. А они радуются:

— Как хорошо! Какая прелесть! Смолой пахнет, точно в лесу... У нас, хо-зяюшка, на родине леса большие, густые... Какой там воздух чудесный!

Нарезали они разных фигурок из цветной бумаги, орехов назолотили, купили дешевеньких конфет, да пряников, да яблочков и разубрали елку. Небогата елочка, а комнатка выглядит такой нарядной, веселой.

— Когда же вы елку зажигать станете? — спрашиваю я.

Признаться, хоть старый человек, а люблю, когда горит елка.

— Подождите, хозяюшка... В первый день мы зададим пир на весь мир. Приходите.

— Приду посмотреть... Занятно... Спасибо за приглашение.

В первый день Рождества был ужасный ветер и мороз. Целый день бушевала такая непогода, что и на улицу было жутко показаться. Вечером, когда стемнело, смотрю, моя молодуха выходит в шубке закутанная и говорит мне шепотом:

— Хозяюшка, голубушка, я пойду искать несчастненьких.

— Каких таких несчастненьких? Что вы еще придумали, Любовь Ивановна?

— Таких, которым сейчас хуже, чем нам... Как-то невесело одним забавляться.

— Эх, милушка, несчастных-то непочатый край... Всех их не пригреешь...

— Ну, все равно. Хоть кого-нибудь...

— Полно тебе чудить, Любовь Ивановна. Сидика дома. Этакая вьюга, мороз, перемерзнешь вся. Одежда-то у тебя не очень теплая. И чего твой муженек смотрит, пускает тебя...

Засмеялась, не послушалась и ушла. Я подумала: «Верно, к какой-нибудь бедной товарке». Скоро ушел и муженек ее.

Были у меня в ту пору еще две жилички, такие славные, тихие барышни, служили на какой-то дороге. Вот они мне и говорят, что молодые их вечером на елку звали. Ничего я не могла понять: гостей позвали, а сами ушли. Даже досадно стало!

Однако Николай Николаевич скоро вернулся, смотрю, что-то под полой принес; смеется, вынимает и показывает: балалайка.

— У товарища достал... Приходите, хозяюшка, танцевать.

— Только мне и танцевать... Шутник ты, батюшка! Лучше скажи мне, где твоя барыня? Чего ты ее пускаешь в такую стужу? Ты ее остерегать, беречь должен…

Покатился мой барин, хохочет. Молод, конечно, глуп еще…

Скоро в прихожей раздался тихий звонок. Открыла я дверь, да так и обмерла... Смотрю, моя молодуха, совсем синяя, окоченелая, тащит четверых ребят. Трое, постарше, за ее платье держатся, а маленький — на руках. Ребята грязные, оборванные, носы и руки красные, дрожат, друг к другу жмутся...

— Господи! Любовь Ивановна, что вы делаете?!! Откуда вы нищих набрали?!

— Это и есть несчастненькие, хозяюшка... Этого я на улице нашла, а этих в темном холодном подвале.

Тут уж я не вытерпела, рассердилась, себя не вспомнила:

— Как вам не совестно, Любовь Ивановна, так поступать?!! Это даже очень неблагородно!!! У меня ведь не харчевня, не постоялый двор... У меня жильцы хорошие, подолгу живут... Кому ж приятно это переносить?! Я — человек бедный, только и живу жильцами... Смотрите, сколько вы грязи, снегу нанесли. А я еще вчера поденщицу брала, полы мыла... Теперь кто за ними убирать станет, я — человек старый... Да и лишних денег нет...

— Хозяюшка, голубушка, милая, неужели у вас хватит духу прогнать их? Смотрите, какие они озябшие, несчастные... Я их к себе на елку привела... Не гоните, уступите мне вашу кухоньку, — просит-молит моя барыня.

А я рассердилась и стою на своем:

— Ни за что! Как хотите, но чтоб их у меня в квартире не было! Заведут рев, гам, напачкают, наследят... Людей совестно!

— Хозяюшка, голубушка, эти ребятки и елки-то ни разу в жизни не видели... Так жаль их...

— Обойдите, Любовь Ивановна, весь Петербург... Спросите, кого хотите, вам нигде этого не позволят...

— Хозяюшка, добрая, такой праздник — праздник детей... Не гоните их... Позвольте оставить, повеселить, обогреть...

— Что вы заладили — хозяюшка да хозяюшка... Двадцать лет я хозяюшка, вот что! А только вольничать вам нигде не позволят... В своей провинции делай-те что хотите, а Петербург не такой город! Здесь жизнь аккуратная.

Стоим мы с ней в прихожей, спорим, препираемся... Я свое, она свое. Ребята у нас с перепугу и заревели. Такое меня зло взяло на нее,что и не выскажешь.

Вокруг нас собираться стали. Прибежал Николай Николаевич, пришли две жилички — те, что на железной дороге служат, пришел еще жилец-музыкант — на такой дуде учился играть. И что бы вы думали? Узнали, в чем дело, все стали просить меня этих самых ребят оставить.

Молодуха-то у меня на шее повисла, целует, шепчет: «Знаю, вы, хозяюшка, — ангел, добрая, хорошая, не прогоните... Я вам завтра и полы вымою, и все за ними чисто приберу».

Сердце — не камень. Махнула рукой: «Делайте, мол, что знаете». Отдала им свою кухоньку: в их клетушке все равно не поместиться. Если правду сказать, то ведь и мне стало жаль этих оборванцев. Если я и сердилась, то, конечно, из-за жильцов: боялась их обеспокоить.

Ну, и пошла у нас суматоха. Потащили они этих ребят в мою кухню, стали мыть, чесать, одевать. Грязи-то на них что было — высказать невозможно. Ста¬ли мои барыни со всего дома одежду набирать: кто рубашку, кто юбку, кто чул¬ки тащит. Даже и я в свой сундук полезла, достала кофточку старую да платок, хороший, крепкий, и им отдала... Да что про меня говорить! Был у нас жилец, военный, в полковничьем чине — такой суровый, строгий, неразговорчивый, и тот старые сапоги прислал. Позвал меня в комнату и говорит: «Отдайте молодой барыне, может, детям пригодятся». Как не пригодиться: сапоги были совсем хорошие, крепкие, только великоваты...

Сам полковник тоже несколько раз на кухню заглядывал, и ему любопытно стало.

Одели мы детей во что пришлось: мальчиков — в дамские кофты и ленточка-ми опоясали, девочке наскоро из передников платьице сделали да платок повя-зали. Смешные стали ребята, точно ряженые. Сначала хныкали, а потом посмотрели друг на друга и рассмеялись. Три мальчика и девочка... Мальчикам лет по восемь, по десять, а девочка совсем маленькая, лет трех — Катюшей звали. Как мы их вымыли, причесали да приодели — такие славные, хорошенькие стали.

Моя Любовь Ивановна так и вьется около ребят, целует, обнимает, гладит. Посмотрела я на нее — раскраснелась, точно вишенка, а глаза черные — горят, как угольки. Такая-то красоточка! Подумала я про себя: «Хорошая из нее мать будет, коли ей Господь деточек пошлет».

Зажгли елку. Как увидели ее ребятишки, то и себя не вспомнили от радости. И про слезы, про страх забыли... Смеются, кричат, в ладоши бьют. В комнате та-кая теснота, что и не пошевельнуться: открыли мы дверь в коридор да там и сто-яли. Один мальчик, Сережа, такой шустрый, забавный оказался, все ему скажи, все объясни, все надо знать. Кто покупал елку? Да как ее принесли? Что внутри конфеток? Как кого зовут?

— Это твоя бабушка? — спрашивает он Любовь Ивановну и на меня показы-вает.

— Нет, Сережа, это моя хозяюшка...

— А что же, ты у нее работаешь?

— Ничего не работаю, просто живу...

— Она злая, — сказал мальчуган и брови насупил.

— Нет, Сережа, она добрая... Видишь, пустила нас и кофту тебе дала.

Мы все засмеялись. Верно, вспомнил мальчуган, как я их не пускала, как сердилась в прихожей.

— Тетенька, а ты дашь нам конфеток? — опять спросил наш чудак.

— А как ты думаешь?

— Не знаю... — говорит, а сам глаз с гостинцев не спускает и слюнки глотает.

Конечно, всего им дали. В кухне им чай приготовили, напоили, накормили досыта, да еще и с собой булок дали.

Такое у нас в тот вечер веселье было, что, кажется, моя квартира никогда и не видывала. Николай Николаевич на балалайке стал играть, другой жилец — на дуде, Любовь Ивановна с ребятами в пляс пустилась, что хохоту, что шуток было — дело молодое. На что я старый человек, и то радовалась, глядя на них, и посейчас, как вспомню, весело станет.

Когда елка догорела, сняли гостинцы и все между ребятами поделили. Обра-довались они! Небось, никогда такой радости и не видывали.

Пришло время их и по домам снаряжать. Опять стали собирать с мира по ни-тке, чтобы их укутать потеплее. Тут и полковничьи сапоги службу сослужили. Отдала я еще Сереже свои старые шерстяные чулки, обули его тепло и других ребят тоже.

Только вижу я: моя Любовь Ивановна ребят одевает, а у самой слезы из глаз так и капают.

— Вот тебе и раз! Чего же вы плачете? Так было весело, хорошо... Что вы, милушка? — спрашиваю я.

— Жаль ребяток... Опять из тепла, от света, от ласки пойдут в холод, в темные подвалы, увидят и побои, и горе... Если б вы видели, как там у них ужасно...

— Эх, Любовь Ивановна, молоды вы, моя голубка. Если о всяком чужом горе плакать, то и слез не хватит. Что делать! Таких ребят тьма... Всякому своя доля... — утешаю я ее.

А она, моя милушка, прижала к себе этих четверых и слова ответить не могла, только посмотрела на меня так горестно. Даже у меня сердце защемило.

А Сережа прижался к ней, обнял за шею и шепчет:

— Тетенька, я не хочу домой... Там отец пьяный, больно дерется... Я хочу у тебя жить.

— Нельзя, Сереженька, милый, видишь, как у меня тесно... Я приду тебя навестить, — говорит моя барыня, а сама плачет. И мальчик-то разревелся, упирается, домой не идет...

Отправились они, наконец, и барышни-жилички увязались с ними, повели ребят по домам, откуда их взяли.

Кажется, и после навещали они этих ребятишек и чем-то помогали.

Вот какой праздник выдался у меня в прошлом году!

«Рождественские истории», Мн.: 1991. под ред. Н.Поликсеновой

Художница Валентина Сидорова

Последнее обновление: 03.01.2011
Издание прихода

«Вербочка» №1(98)/2014 Январь

Материалы номера

Церковный календарь

 



Система Orphus
аборт, мини аборт, контрацепция,
События
Смотреть на Твиттере